Rusprogram.ru

Умельцы прошлого века набирали, как правило, учеников-подмастерьев из родственников или близких людей, передавая им после нескольких лет совместного труда хитрости ремесла (главным образом, секрет составления черни). Заслуга Шильниковского в том, что он вырастил себе на смену целую художественную школу. Более 60 учеников воспитаны им — мы это говорили. Старые мастера ахнули бы, услышав такую цифру. Офортист Шильниковский, по сути, возродил древнее ремесло. Старые мастера, если бы могли видеть, порадовались бы современному состоянию устюжского промысла. Ветвь их устояла в веках и пустила глубокие корни. Сейчас на заводе работает главным образом молодежь, прошедшая специальную подготовку в местном художественном училище. Производственные условия позволяют увеличивать выпуск серебряных изделий. Несколько лет назад был я в Архангельске. Выставка «Советский Север». Самому старому из участников — Шильниковскому около 80 лет, самым молодым — Б. Замятину— 22, А. Чернову — 25. Перед моими глазами прошла как бы вся послеоктябрьская история промысла... Евстафию Павловичу принадлежали выставке декоративное серебряное блюдо «Антарктида». Снова характерный тонкий (как в «Деяниях Дежнева») знакомая композиция: центральный рисунок, обнесенный по кругу «дополнительными» рисунками и декоративными узорами. Снова ритмическое повторение черных и светлых поверхностей черни и серебра. Снова приметы определенного, десятилетиями вырабатывавшегося стиля. И рядом — другие изделия, других мастеров, с другими рисунками, с другой штриховкой: работы учеников. После выставки я долго бродил на морозе по набережной застывшей подо льдом Северной Двины. Низкое серое небо насылало на город россыпь колючих снежинок. Через реку, чернея на снегу, тянулись на эту сторону жители Заречья. Я быстро замерз, но уходить от реки не хотел... Мне вспомнилась Сухона, дыхание стылой ее воды, звездные, угольно-черные ночи над Устюгом. Тогда, гонимый бессонницей, разгуливал я по заснеженным обрывам над широким рукавом реки. Вспомнились зимние устюжские базары с их ярмарочной, живописной толчеей, вспомнился голубой на морозе древний город с его полупрозрачным печным дымом, вспомнился гравер-старик с патриаршим лицом, слезинки над заиндевевшими ресницами на его обветренных щеках, вспомнился полуночный месяц над безмолвной равниной Сухоны. Люди, подобные Шильниковскому, сохраняют не только качества замечательных русских умельцев. Они хранят в себе неистощимые запасы человеческого добра, которого с избытком хватит на всех, кто их окружает. Кто впитывает в себя их искусство. Глубокой нравственной силой веет от таких людей. Я попал под обаяние превосходной русской души, под обаяние — непосредственное, какое возникает при личной встрече,— высоких нравственных начал незаурядной, светлой личности Шильниковского. Он был очень стар. Глаза его плохо видели, лишая его удовольствия каждодневно, неотрывно рисовать. Квартира его из-за этого была грустна, в ней обитало прошлое — стены были увешаны давними этюдами и рисунками художника. Жена Шильниковского при нем — переводчиком: он почти глухой, ладони — раковиной. Он был чудесный человек, редких душевных свойств. И вот этот человек, старик с благородным, лучисто-мягким лицом, легковозбудимый, очень нервный, этот красивый старец в накинутой бархатной куртке, у которого десятки знакомых, коротко знавших его, запросто заходивших к нему на чай,— самый знаменитый житель Великого Устюга за последние полвека, а может быть, всего столетия. О нем, думается мне, возникнут рассказы, местные устные истории, где станут называть его патриархом северной черни, северным чудотрудцем. К нему ведут живые нити заглохших веков. Теофил, вестфальский монах-бенедиктинец конца X или начала XI столетия, оставил трактат о технике современных ему ремесел, где хвалит Русь (Киевскую) за «разнообразие черни». Подумать только — десятый век! И оттуда, из таинственной глубины исчезнувших столетий, от эпохи легендарных киевских князей, что пировали с дружинами после дерзких набегов на Царьград или печенегов, из толщи полуязыческих, полухристианских времен, называемых на гуманитарном языке «ранним средневековьем», оттуда, проделав тысячеверстные пути-дороги, пришло мудреное ремесло, что приводило в неподдельный восторг европейских современников храброго князя Святослава! Великий Устюг—последний очаг славного мастерства чернения, что ведет счет с домонгольской Руси. А гравер Евстафий Шильниковский, выпускник Петербургской Академии, сын крестьянина,— крупнейший в истории устюжского промысла умелец, спасший старинное мастерство от гибели. Этот человек, глубоко национальный по складу характера, по своему пониманию добра, беззаветно служащий делу, которое он выбрал,— делу правды и красоты. Это доподлинно народное искусство. Здесь первоисточник художественных исканий. С первых же лет после гибельного нашествия конных полчищ Батыя, спасаясь от новых невзгод, все дальше на север потянулись из разоренных русских областей переселенцы. С нехитрым своим скарбом вступали они в пределы не тронутого кочевниками, привольно раскинувшегося лесного края, где смелые новгородские ушкуйники объявились еще в начале XI столетия. Центром этой области сделалась Вологда, основанная, как принято считать, в 1147 году (ровесница Москвы). Сейчас лучшими, характернейшими памятниками оживленной исторической жизни на Вологодчине являются «мнози» — архитектурные ансамбли некогда знаменитых (и не таких уж именитых) монастырей. В этом — характерная особенность прошлого Вологодской земли, мудрено называвшейся в свое время из-за обилия пустынь, обителей, скитов «Русской (Северной) Фиваидой» (аналогия с древним городом Фивами в Египте, известным в истории раннего христианства). Бросающееся в глаза историко-культурное явление это имеет свои корни. Вот что пишет историк искусства В. Лазарев в труде «Андрей Рублев и его школа»: «Приток огромных людских масс в монастыри объясняли самыми различными причинами — и настроениями социальной жизни, и необеспеченностью существования, и воздействием аскетических идеалов, господствовавших в древнерусской литературе, и широким процессом крестьянской колонизации, и активной политикой быстро возвышавшейся Москвы. Стремление попасть в монастырь было настолько сильным, что сложилось даже мнение, будто в миру вообще «спастись не мощно».

Далее »