Rusprogram.ru

«Ну, Воиныч, держись: в наши ряды постреливать стали»,— услышал от Пушкина Нащокин, которого также сильно поразило горестное известие. 20-е число они провели вместе. Сохранился отчет Пушкина об этом дне Плетневу: «Говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен... Баратынский болен с огорчения». В ночь со 2 на 3 мая 1836 года Пушкин, хлопоча о своем журнале «Современник» и собираясь найти в архиве Коллегии иностранных дел материалы для задуманной истории Петра Великого, приехал в Москву к Нащокину в Воротниковский переулок. «Мы, разумеется, друг другу очень обрадовались и целый вчерашний день проболтали, бог знает о чем» (Пушкин). Поэт остановился в особой («пушкинской») комнате — рядом с кабинетом хозяина, на верхнем этаже, который не был тогда расширен, а представлял собой деревянный мезонин. После женитьбы Нащокин вел жизнь уже не на цыганский лад, в доме воцарился относительный порядок. Пушкин, хоть и приехал хлопотать по делам, был почти все время у своего любезного и равноправного друга и, казалось, отдыхал. Пили помногу чай, безобидно играли в вист, Вера Александровна музицировала, Пушкин читал друзьям рукопись оставшейся неоконченной «Русалки». Интимные подробности быта, перечисление которых может показаться лишним, красноречиво говорят о душевной склонности Пушкина, ценившего редкие минуты покоя и воли. «Любя тихую домашнюю жизнь, Пушкин неохотно принимал приглашения... Нащокин сам уговаривал его ездить, не желая, чтобы про него говорили, будто он его у себя удерживает»,— говорил П. Бартенев, видный биограф поэта. Литературная и художественная Москва радушно принимала Пушкина. И когда он выходил, он оказывался среди своих. За неполные три недели он видел Брюллова, Щепкина, Чаадаева, Баратынского, Хомякова. Москва, более искренняя, чем Петербург, словно прощалась с поэтом. Но семейные заботы звали его обратно, и он торопился вернуться. У Пушкина есть строки: Мечтанью вечному в тиши Так предаемся мы, поэты; Так суеверные приметы Согласны с чувствами души. За прощальным ужином у Нащокиных он пролил на скатерть прованское масло. Известно, сколь суеверен был Пушкин, для которого «существовало великое множество всяких примет» (Нащокин). Дурная примета опечалила поэта, и он, полагая, что надо непременно выдержать определенный срок, послал за перекладными лишь после полуночи. Другая причина позднего отъезда состояла в том, что опоздали принести заказанное Нащокиным кольцо, оберегающее от насильственной смерти, которое он хотел подарить Пушкину в дорогу. На дуэли поэт был без кольца, но перед смертью, дома, велел принести шкатулку и, достав подарок Нащокина, отдал своему секунданту Данзасу. Таковы стечения самых различных обстоятельств. Вольно видеть в них знак судьбы. Конечно, вспоминая через годы, Нащокины могли, зная о печальной смерти друга, видеть признаки беды в намеках, каким в другое время не придали бы цены. Впрочем, возможно, они действительно предугадывали близкую разлуку. Да и сам Пушкин, хоть полагал поспеть к родам жены, медлил с выездом, оставляя Воротниковский переулок как бы через силу: ведь он покидал преданных друзей, а впереди ожидали его подозрения и наветы, которые в конце концов свели его в могилу. По смерти друга Нащокин растерялся, как он сам о себе говорил, «упал духом, расслаб телом». В письме Соболевскому, тоже другу Пушкина, Павел Воинович жаловался,что смерть поэта вызвала у него болезнь, он пускал кровь, вся левая сторона у него ослабела, и он боялся, как бы совсем не отнялась. «Перемогаю себя как могу, и кроме меня вряд ли кто знает, что я болен. Радикально лечиться не могу — время нет, денег нет и душевного покоя нет». В этом же письме Нащокин говорит, что некоторое время не мог писать, да и не к кому было писать (Соболевский жил тогда в Цюрихе). Он забыл о делах, но должен был опомниться, имея жену и детей,— а так вполне предался бы с наслаждением печали и, «вероятно, отправился туда же куда и всем путь — непременный» (Нащокин не соблюдал никакой орфографии). Соболевский должен был особенно обратить внимание на слова в письме: «Ты не знаешь, что я потерял с его смертью, и судить не можешь о моей потере». Спустя много лет Нащокин скажет в письме к М. Погодину: «Память Пушкина мне дорога не по знаменитости его в литературном мире, а по тесной дружбе, которая нас связывала...» Письмо написано 4 декабря 1851 года. Нащокин говорит Погодину: «Вам известны мои крайние обстоятельства и как давно терплю я нужду, но мне никогда и в голову не приходило драгоценную для меня память Пушкина продавать за деньги...» Нащокин скончался 6 ноября 1854 года и захоронен на кладбище московского Данилова монастыря... Незадолго перед ним на этом кладбище похоронили Гоголя. Иногда Зарайск называют «городом Достоевского». Краеведы возразят против такого определения хотя бы потому, что с Зарайском более привычно соединяется имя скульптора Голубкиной. Но для меня, тем не менее, древ- ний заокский город всегда был связан с давней, сильнейшей для меня привязанностью — Федором Михайловичем Достоевским. Личность писателя при подробном его узнавании поразила и, смею надеяться, формировала мое сознание, вдруг тесно соприкоснувшееся с миром нравственной чистоты, который — как иные плоды солнце — заключают книги великого правдоискателя. Под неослабным влиянием его огненных, магических слов проходили мои студенческие годы — то быстротечное, важнейшее для каждого из нас время окончания «ученичества» души, определения душевных привязанностей, самых стойких, самых памятных затем симпатий, из которых неприметно слагается — наподобие толщины дерева — наше понимание жизни.

Далее »