Rusprogram.ru

В некоторых местах вдоль берега можно насчитать до шести порядков домов. За ними, прижавшись друг к другу, стоят амбары. Рядом — прясла, которые встречались нам почти в каждой деревне. Это высокие стойки, соединенные продетыми в них редкими прогонами — жердями, на которых обычно сушатся снопы жита, ржи или сено. Прясла потому или окружают деревню, или вытягиваются за ней вдоль полей. Дальше — лес.
Теперь промысел угас, и многочисленные экспедиции да любители-туристы вывезли из Палащелья почти все изделия, еще остававшиеся на руках у крестьян. Лет же тридцать-сорок назад кустарничали здесь чуть ли не в каждой избе, выделывали прялки, лукошки, короба, веретена, ложки. В селе жили семьи потомственных мастеров. Это Аксеновы, Новиковы, Кузьмины, Федотовы. Работали зимами. Сначала в лесу находили подходящие стволы с суками, чтобы из одного дерева можно было вырезать для прялки и лопаску, и копыло (подгузок). За день вытесывали 10—12 прялок, затем недели две их сушили. И только тогда приступали к росписи. Красную, точнее кирпичного цвета краску — «вохру» брали на берегу, у красной щели. Чтобы она «не линяла», растворяли ее на лиственничной смоле (по-местному — сера). Рисовали кисточкой, а контуры обводили пером с чернилами, которые тоже приготовляли сами, смешивая сажу с серой. Когда высохнет, олифили.
В Палащелье сложилась своя, оригинальная система росписи. Основной фон золотисто-желтый (дерево, покрытое олифой). По нему — пояса геометризированного орнамента. Каждый его элемент имеет свое название. Пониже маковок, напоминающих главки церквей, идут бердо — или решетки, окруженные свободно положенными мазками — «курочками». В средней части — бегут ряды оленей и коней, по силуэту напоминающие тех, что украшают крыши домов. Народное творчество издавна сближало оленя и коня. В древности верили, что солнце в виде оленя возвращается весной из зимних стран. Поэтому оленьи рога в доме, как и конек — залог счастья. Стелющиеся по спине рога, завитки, спиральки вокруг туловищ  создают  впечатление    стремительного  движения и одновременно связывают фигурки животных с остальным узором.
В центре тыльной стороны прялки, там где привязывается куделя, с детской непосредственностью изображались забавные бытовые сценки: охота, катание на санях, ловля рыбы и даже колесный пароход. Как видим, вся роспись так или иначе была навеяна впечатлениями повседневной жизни. Палащельская утварь получалась скупой в цветовом отношении: черный и кирпичный на золотистом фоне. Но при этом орнамент, сплошным ковром покрывающий всю поверхность, отличается почти импровизированной свободой и одновременно строгой завершенностью. В этом смысле роспись перекликается с фольклором. Известный исследователь народного искусства В. М. Василенко справедливо сравнивает бесконечно текущие узоры с протяжным напевом народной песни.
При всем единстве стиля каждый мастер отличался своим почерком, своими  излюбленными  темами.  Один расписывает только саму ложку, другой — и ложку, и ручку, третий еще прибавляет по ободку надпись: «Кого люблю, тому ложку падарю. Ложкой хлебай, подарок не забывай». Многие надписи с гордостью говорят о ремесле: «...прялка прочная, будешь держать и поминати».
С возами, груженными утварью, еще пахнущей краской и олифой, отправлялись палащелы зимним путем к зырянам, через Койнас на Печору, на Устьвашскую ярмарку, добирались даже до Пинеги. Прялки раскупали быстро, девки и женки норовили выбрать поузорче, чтобы потом хвалиться перед своими товарками. Маленькие, детские прялочки матери покупали для девочек, чтобы сызмальства приучать их к женской работе. Парни выбирали для своих возлюбленных или специально заказывали как подарок к свадьбе.
Длинными зимними вечерами обычно собирались девушки в какой-нибудь избе попросторнее, чинно рассаживались по лавкам вдоль стен и при свете лучины пели долгие песни про горькую долю женскую, про добра молодца, про тяжелую службу царскую. Пели, а проворные пальцы как бы сами собой вытягивали из кудели тонкую ниточку, закручивали ее и наматывали на веретено. Друг перед другом задорно прясть: которая больше всех мотков навешает на жердь морозить, та и удалая. Сюда, на посидки, приходили парни, тогда и песни запевали повеселее, начинались шутки-прибаутки :
Дайте прялку, да дайте лен. Да два десятка веретен. Станем прясть, попрядывать, Да на дружков поглядывать.
Другая словно отвечает:
У меня базарна прялоцка.
Очень долги типуши. На ей кони и олени
Прялку с Башки привезли.

С Устьвашской ярмарки привозили палащельские прялки, и они-то, да еще с «долгими типушами», то есть высоким «городком», были предметом особой гордости.
Палащельские изделия еще живут на Мезени всюду. Особенно много коробов. Большие, маленькие, квадратные, круглые, овальные — их употребляют в быту как «укладки» — сундучки, а раньше брали в дорогу. После многолетнего употребления краски, как правило, не стираю гоя, а темнеют. Расписная утварь была настоящим украшением мезенских изб.
Как возник промысел? Этого никто из стариков не знает, а первое упоминание о Палащелье как центре росписи относится только к 1904 году. Самая старая прялка имеет дату — 1815 год. Ясно одно, что серединное положение Мезени, торговый путь, по ней проходивший, не могли не способствовать развитию этого оригинального искусства.
Наличие в узоре таких мотивов, как треугольник, ромб, квадрат, графичность рисунка заставляют предположить, что росписи предшествовала геометрическая резьба по дереву. А это говорит о древнем происхождении промысла.
Следующая деревня на нашем пути — Чучепала. Селение с таким странным на первый взгляд названием сохранило любопытное предание. Рассказывают, что будто бы на высоком холме около деревни стоял в давние времена чудский городок. И вот пришли в эти края новгородцы и поселились поблизости. Однажды зимою они внезапно напали на город и погнали чудь к полынье на Мезени. Там и погибли почти все чудские люди, оттого сенокос у этого места до сих пор называют Кровавым плезом или Крово. Оставшиеся в живых подались в верховья. Другое предание говорит, что чудь под землю в щели ушла, закопалась. И следы этого — глубокие ямы на Остром холме у Чучепалы. Так название деревни — чудь пала — сохранило память о долгой и кровопролитной борьбе Великого Новгорода за Мезень.
Деревня стоит удивительно: очень высоко, как бы у основания длинного мыса. Плыть по реке вдоль него километров десять, пересечь напрямик сушей — чуть больше километра. А Острый холм и того выше: с его лесистой вершины хорошо видна Мезень. В солнечную погоду можно заметить даже Палащелье, отстоящее отсюда на двадцать километров. Лучше этого наблюдательного пункта, как мы сказали бы теперь, трудно придумать.
Есть на Башке деревня Рёзя, которая возникла будто бы на месте большой резни между русскими и чудью, То же слово слышится и в названии деревни Чулосы. Предания о чуди еще живут в этих краях.
И вот в связи с этим снова вспоминается палащельская роспись. Она — самая архаичная из всех известных в русском народном искусстве. Корни ее уходят в глубину веков, к наскальным изображениям, к неолитическому орнаменту. Каким чудом эти образы дожили до наших дней? А может, объяснение надо искать в том, что здесь некогда жили племена легендарной чуди, и предметы их искусства постоянно попадали в руки русских переселенцев? Пока что это только догадка.
Здесь, в Чучепале и завершается наш путь по Мезени. Выше еще несколько русских деревень, и последняя из них имеет название почти символическое — Родома. Дальше берега северной красавицы населяют коми.