Rusprogram.ru

ПРОБЛЕМА СОДЕРЖАНИЯ.

Очень важно не ограничиваться одним лишь собиранием и фиксированием увиденных предметов, но уметь в каждом случае проникнуть «внутрь» вещи, к ее содержанию, образу, чтобы понять ее нематериальную ценность, чтобы увидеть за ней человеческий смысл. Тщетно мы стали бы искать среди символов и узоров прямого отражения реальной красоты тарногской земли. В этих вышивках и росписях нет ни елок, ни сосен, никаких местных животных и птиц, ни одной локальной черточки, хотя бы малейшей приметы, свойственной природе Кокшеньгского края или хотя бы Вологодчины! Вместо конкретных изображений сплошные ребусы, общие места фольклорного языка, отвлеченные формулы деревенской красоты, вроде «баских» розанов и пышных барынь с птичкой в руке.
Натуральность появляется в позднейшей самодеятельности, когда на прялке, например, рисуют картину: гармонисты в валенках на фоне заснеженной улицы. Но в этом случае прялка оказывается лишней, случайно подвернувшейся под руку вместо загрунтованной фанерки.

КОНСТРУКТИВНЫЙ ПРИНЦИП.

Для Кокшеньги характерна та строгость конструктивной формы, при которой все многообразие впечатлений конденсируется в ритмический сгусток, в крепко организованную структуру, связанную и обусловленную архитектурой вещи и техникой обработки материала. Движение формы возникает словно из повиновения рабочему долгу; в следовании резца за извилинами древесины, в пестрых потоках глазури на чашке, в сетчатой вязи плетения, в усилии скрученного жгутом железного стержня. Однако эта обязательность сочетается со свободой, даже вольностью исполнения, когда форма рождается импульсивно, без навязчивой симметрии, так, как этого захотелось руке и глазу. Это сочетание сурово-экономной и радостно-игровой деятельности типично именно для такого малоспециализированного производства, как на Кокшеньге, где товарная выработка не была развита и не подавляла собою живого художественного чувства.
Крупные, простые, несколько грузные формы, характерные для Кокшеньги, почти всегда строятся от целого к частностям, не перегружены узором, дают прежде всего большую главную идею, причем так тонко разработанную, что в лапидарной на первый взгляд массе начинает проглядывать бездна тончайших переливов и оттенков, пластических и цветовых нюансов. Ажур, вязь, стремительная спираль, свойственная народному творчеству северодвинского края, здесь встречается редко. Преобладают очертания плавные и спокойные, как волнистые холмы Тарноги. Формы стелятся широко и свободно, охватывая большое пространство, неторопливо отсчитывая гряду за грядой, ярус за ярусом. Границы формы не замкнуты; композицию можно мысленно наращивать и дополнять, присоединять к ней новые цвета и полосы узора, объединять в ансамбль с другими предметами. В этой «непредельности» решений проявление известной незавершенности, незаконченности, свойственной почти каждому традиционному творению народных мастеров.

СДЕРЖАННОСТЬ ФОРМ.

В кокшеньгском народном искусстве при всей его каждодневное, общедоступности никогда до конца не раскрывается его смысловое содержание. Каждое поколение передавало следующему малоразгаданную и полуосознанную тайну смысловой традиции. Художник перенимал и интерпретировал образец, не развенчивая, но оберегая старинный замысел. Так до сих пор кладут на кровли деревянных коней, хотя никто уже не может объяснить их скрытого смысла.
Кокшеньга — одно из немногих мест, где доныне удержалась сдержанная целомудренность художественного языка, избегающая броской крикливости, разудалой хлесткости. Это проявляется, например, в преобладании пластики над цветом, массы над линией. Тарногские постройки и вещи преимущественно скульптурны. В этом смысле исключением может служить дом А. М. Бусырева в деревне Конюшенская. Построенный в 1960 году, он весь, как игрушечный теремок, сверкает масляной краской— желтой, красной, голубой. Конек на щипце кровли блестит как серебряный: его окрасили алюминиевым порошком. Обычно даже новые постройки украшаются с большим тактом и чувством меры.
В каждом предмете местного народного творчества заложено, выражено два различных начала. Одно — сопротивление разрушительным силам материала, времени, погоды, тяжелого труда и т. д. Чтобы преодолеть их, приходится наращивать запас материала, укрупнять и делать форму лапидарной, неизносимо прочной. «Кому приходилось подолгу живать на севере, тот знает, как нелегка там жизнь. Когда после долгой и жестокой зимы приходит лето, и без того короткое, но еще больше сокращаемое необычайно затяжным вешним половодьем, то необходимо напрягать все силы, чтобы справиться с работами до новой стужи. И слово «страда», которым народ окрестил пору летних работ, нигде не приобретает такого буквального смысла, как именно на севере, где короткое лето — действительно   страдная пора». Эта суровая школа жизни отразилась на искусстве и привела к созданию произведений, прямо поражающих своей классической простотой и захватывающих выразительностью и правдой».
И вместе с тем эта скупая, монотонная форма обнаруживает внутреннюю щедрость, вложенную в нее мастером, одаряет скрытой праздничностью переживания мира. Совершается чудо преображения утилитарной вещи, например, прялки, в радостное событие, в торжественный обряд, в песню, сказку, в златоверхие хоромы. С точки зрения прямой функции — прялка-корневуха нецелесообразна. Широкая лопастка, узоры и выемки практически бесполезны. Они оправданы только эстетически, только тем, что вносят в труд пряхи радость, задор, праздник.
Когда бродишь по летним перелескам Тарноги, не исчезает это ощущение приподнятости красочного зрелища. После долгих месяцев холода и мрака обилие горячего солнца, прогретые реки, буйные заросли цветов и ягод действительно кажутся праздником земли, торжеством ее плодородных сил, торжеством тем более разительным, что наступало оно трудно и долго. Совершается это в разгар белых ночей, в конце июня или даже в начале июля. К вечеру становится все светлее. Оконца, отражая зарю, сверкают всю ночь, и в голубоватой мгле далеко блестят озера и болотные колдобины. Небо поднимается выше и в нем возникают мельчайшие, не имеющие очертаний, серебристые хлопья, которые тоже волнуются, как клочья тумана. Туманы плывут из низин белыми китами, заволакивая кусты, присасываясь к банькам, и вот уже, словно подрезанные, всплывают над землей темные туши. И тогда воцаряется лунная тишь и гравюрная обобщенность планов. Сквозь всхлипывания ночных птиц еле слышно проступает монотонный, прерывистый рокот глухо журчащих колокольчиков-«боркунов», в виде железных шариков с заключенным внутри камушком. Такие боркуны подвешивают гирляндой или поодиночке на шею коням, чтоб не затерялись в ночи.
А утро распахивается нам навстречу ослепительным пляжем, окаймленным широкими листьями, исчерченным птичьими лапками, но без единого следа человека. В знойный день слышно, как буйно растут гигантские заросли зонтиков и лопухов под речным откосом, как с тихим шепотом в высокой синеве вскипает прохладная осина, как мелкие трясогузки исполняют свой танец у кромки воды. В такие дни разноцветный ковер из мхов, наколотый поверх песчаных дюн, становится хрустящим и ломким, а можжевельник одним своим видом вызывает мысль о рыжем, неукротимом пламени. Пересохшие маслята шуршат под ногой. На ольховых просеках, где во влажной тени вызревает сочная земляника, застыл ее тяжелый, медовый запах.
Даже дожди в эту пору не по-северному шумны и теплы, слепят грозами и радугами, моментально испаряются на сыпучих, как зола, дорожках. На глазах меняется река. Вначале вспухает серебристыми кругами, затем мутнеет, течение убыстряется, наконец, появляются на быстрине плывущие бревна, корзины и охапки сена. С глухим шумом обрушивается глыба подмытого берега, и сразу в глубине вскипает желтопенный водоворот. И все чернее становятся заборы и избы и все ярче сияют белые рамки окон.
К концу июля вырастает повсюду призрачная архитектура стогов. Чем более влажным бывает лето, тем выше и тоньше оказываются эти стенки и конусы. И чем меньше некошеных трав остается в лугах, тем изобильнее и плотнее сплетается полог, обрамляющий опушки и обочины дорог. Белая ромашка и желтая пижма, разные виды колокольчиков, Иван-чая, розового шиповника — все это срастается в один сплошной вал, цветочную баррикаду, которая скрывает вас почти с головой.
Дороги Тарноги не только ведут к прекрасным людям и прекрасным памятникам, но сами по себе могут быть названы прекрасными произведениями ландшафтного искусства. Конечно, их никто специально не прокладывал и едва ли заботились, протаривая тропу через «исаду», чтобы дорожка бежала красиво, а между тем в изгибах, рельефе, в чередовании разветвлений есть тонкая согласованность с ритмом пейзажа.
В этих дорожках есть внутренняя мелодия, переходы музыкально-зрительной темы. Тропа уводит вдаль, не дает останавливаться на полпути. Она ныряет в низину, бежит к ручью, где толпятся в вечерних лучах полосатые стога. И вновь выводит вверх, к подножию деревни, и далее, волнами, не переставая, идут навстречу безупречно изящные холмы.
Мы протаптываем дорожку так, как считаем быстрее для себя, но она получается не только самой экономной, но самой красивой по начертанию, настолько хорошо врисованной в поле, что ни один рисовальщик не смог бы ее туда вкомпоновать с такой точностью, как пешеход. Народное искусство — пешие дорожки, и тем они прекрасны. Стоит их взмостить или проложить регулярно — вся прелесть их исчезает.
Но как быть с народным творчеством сейчас, когда дорожку надо вначале запроектировать и представить на плане? Сохранит ли оно что-то живое? Здесь, у Тарноги общие судьбы с другими районами. Народное искусство еще будет жить и развиваться, если сумеет избежать отупляющего оцепенения штампованных, безличных трафаретов. Будем надеяться, с этим краем подобного не произойдет. У Тарноги есть еще не оборванные традиции. Тарногским мастерам присуще сильное и живое чувство материала. По сравнению с деревом в других районах, где оно выступает чаще всего в тщедушном виде выпиловок, здесь, в Тарноге, оно еще скульптурно, тяжеловесно, сохраняет серьезность топорного ремесла. Как тщедушный слабы все эти полочки, шкатулочки, рамочки и домики из соломки по сравнению с действительно могучим творчеством. Какое яркое и живое искусство еще живет, несмотря на соломенные ящички! Ворот паромной переправы, свеже срубленный на желтом берегу Кокшеньги, сияет нетленной красотой. Он классичен. Это, наверное, и есть традиция: глубоко укоренившееся трудовое понимание ценности форм. Край царских плотников! Здесь мы непрестанно среди изделий плотничьего ремесла, удим ли мы рыбу с плота, поим ли коня из желоба, где вздрагивает глаз родника, вдыхаем ли мы запах мокрого пола бани, ошпаренного ковшом кипятка. И горечь можжевеловых костров, и скрипучие изгороди лесных дорог, и эти скамейки и табуреты, и эти рубленые весы — все нам напоминает о тарногском дереве, прекрасном и в лесу и в постройке.
Современное деревянное зодчество не обнаруживает, по крайней мере в тарногских землях, признаков упадка. Напротив, оно заметно обогащается, средства его становятся, если можно так сказать, сложнее и многообразнее...