Rusprogram.ru

Любопытно остановиться еще на одном вопросе в трактовке Соловьева, вопросе очень частном, но вызывавшем в XVII и начале XVIII в. труднопредставимый сегодня накал страстей и неизменно привлекавший всех, кто писал о времени преобразований. Имеем в виду брадобритие и новую, «европейскую» одежду. У современников и у последующих поколений осталось стойкое впечатление, что то и другое было введено совершенно неожиданно Петром. Соловьев и эти нововведения рассматривает, во-первых, как объективно неизбежные, а не вызванные личными пристрастиями преобразователя, во-вторых, как давно уже проникшие в русское общество, горячо обсуждавшиеся и даже законодательно оформлявшиеся. «До Петра народ повернул к Западу, до Петра начал работать новому началу, и это должно было непременно высказаться в одежде и волосах». Подражание всегда начинается с внешнего вида, и началось оно уже при Борисе Годунове. Яростное сопротивление ревнителей старины привело к тому, что «борода стала знаменем в борьбе двух сторон» (Соловьев, 568—569). В 1681 г. царь Федор издал указ о ношении коротких кафтанов, в охабнях и однорядках было запрещено являться в Кремль (Медведев, 34). «Заметим, — пишет Соловьев, — что способ, употребленный Петром против бород и русского платья, был завещан ему предшественниками, и другой способ был тогда немыслим...» (Соловьев, 569—570). История русской культуры занимает большое место и в научном творчестве другого крупнейшего дореволюционного историка, ученика С. М. Соловьева — В. О. Ключевского. Как и Соловьев, он рассматривал период с середины XVII в. и до реформ 1860-х годов как цельный, также считал, что б XVII в. обнаружилась несостоятельность существующего порядка, появились люди, сомневавшиеся в «старине», остро чувствовавшие отсталость своей страны и превосходство Запада. Но все же концепция Ключевского и его отдельные оценки многих историко-культурных явлений значительно отличались от соловьевских. Он создавал свои труды, когда обнаружилась недостаточность реформ 1860—1870-х годов, когда были проведены «контрреформы», наступила полоса реакции, резко обострились классовые противоречия, страна двинулась к первой буржуазной революции. Лекции и печатные труды Ключевского приобрели незнакомую его учителю остроту, страстность, порой резкость, не всегда справедливую. В XVII в. он видит не только осознание экономической и нравственной несостоятельности: «это эпоха народных мятежей», народ «толкает к движению злость на общественные верхи», а в высших классах «господствующей нотой протестующих голосов звучит сознание народной отсталости и беспомощности». Признавая подобно Соловьеву решающее значение для судеб русской истории и культуры XVII—XIX в. установление крепостного права, он утверждал, что «с установлением этого права русское государство вступило на путь, который под покровом наружного порядка и даже преуспеяния вел его к расстройству народных сил, сопровождавшемуся общим понижением народной жизни, а от времени до времени и глубокими потрясениями». Для русской культуры рассматриваемого периода это имело тяжелые последствия. Руководящим классом стало землевладельческое дворянство, и оно дало «извращенное, уродливое направление всей русской культуре» (Ключевский, 3, с. 186, 188). Дело в том, что «рабочему народу» пришлось долго и непосильно работать на «избранные классы». Поэтому он мало накопил «культурных сбережений». В дворянстве же развился тип человека, «который вырос в убеждении, что он родился не европейцем, но обязан стать им» (Ключевский, 4, с. 332—334; 7, с. 148). Разъединение общества, нравственное отчуждение, которое началось в XVII в. в результате установления крепостничества, «разъедает энергию нашей общественной жизни», утверждал историк (Ключевский, 4, с. 334). Средства западноевропейской культуры сосредоточились в руках дворянства, обращались на его охрану, «не на пользу страны, усиливая социальное неравенство, превращались в орудие разносторонней эксплуатации культурно безоружных народных масс» (Ключевский, ПДА, с. 315). Но Ключевский не ограничился только такой оценкой новой русской культуры. Передовые люди XVII в. поняли, что им «необходима переделать свои понятия и чувства, все свое миросозерцание», была поколеблена вера в роковую неизменность житейского порядка, родилась историческая мысль, пробудился интерес к изучению природы. Главный нравственный успех в деле подготовки реформы заключался в «пробуждении этой простодушной веры в науку и этой доверчивой надежды с ее помощью все исправить». Этой верой и надеждой руководствовался Петр. «Та же вера поддерживала нас и после преобразователя всякий раз, когда мы, изнемогая в погоне за успехами Западной Европы, готовы были упасть с мыслию, что мы не рождены для цивилизации, и с ожесточением бросались в самоуничижение» (Ключевский, 3, с. 357—361). Ключевский высоко оценивал таких деятелей на поприще культуры XVIII в., как Д. И. Фонвизин, Н. И. Новиков, М. В. Ломоносов. Последний «внес первое русское и очень крупное имя в историю европейского научного знания» (Ключевский, 8, с. 308). Подобно другим буржуазным историкам Ключевский уделил немало внимания политике в области культуры государства, которое он считал силой надклассовой. Рассматривая вопрос об отношении Петра I к Западной Европе, Ключевский возражал против изображения его «слепым беззаветным западником». Он заводил в России то, что видел полезного на Западе — регулярную армию, флот, промышленность, рационально устроенную администрацию. Реформа не была коренным переворотом в русской жизни, ибо «государственные силы, верховную власть, право, сословия» Петр взял из старой Руси, а у Запада заимствовал только технические и культурные средства. При преемниках Петра культурное значение двора выражалось в поверхностном усвоении западных влияний. В дворянском обществе возникли, типы петиметров и кокеток — распущенных, пустых, абсолютно чуждых родной действительности. «Из всей неурядицы той эпохи» вырабатывался «крупный общий факт» — начало дворяновластия. Это было, считает Ключевский, одним из признаков крутого поворота от реформы Петра. Дело Петра было направлено «на подъем производительности народного труда средствами европейской культуры». Проводником этой культуры в русское общество Петр мечтал сделать дворянство. Вместо этого дворянство превратило дело реформы в «усиленную фискальную эксплуатацию и полицейское порабощение самого народа» (Ключевский, 4, с. 213—215, 338). Факты противоречат этим рассуждениям историка: корень его ошибки — в представлении о надклассовое™ политики Петра. В действительности она была направлена именно на укрепление классового господства дворянства. И после Петра никакого «поворота» в этом смысле сделано не было. Ключевский усматривал в современной ему историко-культурной ситуации продолжение и следствие того пути, на который русская культура вступила еще в XVII в. В этом и сильные и слабые стороны его концепции. С одной стороны, она позволяет ему выявить внутренние противоречия в развитии культуры, которую он отнюдь не рассматривает в «едином потоке», что было свойственно многим буржуазным историкам. Он полон горячего сочувствия народу (крестьянству в первую очередь), ненависти к угнетающему его дворянству, которое пробавляется блестящей, но поверхностной, заимствованной культурой, оставляя народ «культурно безоружным». С другой стороны, его концепция приобретает порой черты субъективизма, а оценки роли различных классов, в частности дворянства, в историко-культурном процессе лишаются подлинного историзма, на весь новый период русской истории ложится отсвет политических и культурно-исторических взглядов буржуазного либерала конца XIX — начала XX в- (подробнее; Краснобаев, 1981). В самом конце XIX в., в 1896 г., появилось первое специальное исследование, посвященное русской культуре: «Очерки по истории русской культуры» в 3-х частях ученика Ключевского П. Н. Милюкова. Характеризуя общий ход исторического развития России, Милюков считал «основными его отличительными чертами крайнюю замедленность всего общественного, и прежде всего социально-экономического, прогресса, его предельную элементарность и контрастный характер всего исторического развития России сравнительно с Западом» (Ковальченко, Шикло, с. 30). Увлеченный предвзятой мыслью о полной несамостоятельности русского искусства, литературы, образования и т. д. Милюков, видимо, никогда не только не изучал их, но и не пожелал посмотреть на них всерьез. Поэтому его высказывания, вроде: «Русская архитектура на полтора столетия становится простым скол-"пч с голландской, французской и т. д.» или «Самыми характерными чертами русской литературы в течение всего почти XVIII столетия оставались условность содержания и формы: ложно-классическое направление и искусственно сочиненный язык» и т. п. (Милюков, 2, с. 217, 192), ничем не подтверждаются, не аргументируются и не имеют научного значения. Более основательному рассмотрению Милюков подверг общественную мысль, историю которой он попытался осмыслить в понятиях «национализм» и «критическое воззрение». Понятие «национализм», «националистический» употребляются автором, по его разъяснению, в смысле «относящийся сочувственно к национальным чертам, сочувственное отношение к национальным особенностям». «Критическое воззрение» направлено против националистических идеалов, оно связано с обращением «от завоевательных планов внешней политики к проектам внутреннего общественного устройства». Развитие идет таким образом, что критическое воззрение постепенно нарастает, а националистическое — соответственно ослабляется. Историю этого движения Милюков рассматривает в третьей части «Очерков». Русское общественное самосознание прошло, по Милюкову, три периода. XVIII век занимал в его развитии промежуточное место: в это время были одержаны «последние победы национализма и сделаны первые успехи общественной критики». Становление националистического самосознания происходит, пишет .Милюков, в связи с действием иноземных факторов — по контрасту. Критицизм также имеет иноземное — западное — происхождение. Поэтому, как бы ни оговаривался Милюков относительно «внутренних закономерностей исторического развития», все же суть его концепции сводится к борьбе «западных влияний» и «туземного национализма». Первая победа «критики» над «национализмом» была, по выражению Милюкова, «официальной», т. е. насажденной Петром I, и при этом насильственно. Культурную реформу и самого реформатора Милюков оценивает крайне низко: ни в той, ни в другом он не видит ни сознательного отношения к заимствуемой культуре, ни полного понимания ее существа; заимствуется только техника и одна лишь внешность культуры. Но эта внешность ассоциирована все же с «вполне определенным содержанием, отрицавшим соответственное содержание русской старины». Вступив в противоречие с окружающей внешностью, новшества очищали путь «новой идее». Но они же вместе с теми насильственными, грубыми приемами, какими проводилась реформа, послужили «самым могущественным орудием для распространения националистических идеалов в серой массе». Новая культура стала социальным признаком высшего общественного слоя. В первой половине XVIII в. рядовое дворянство «очень медленно входило во вкус европейской культуры», пока постепенно не стало понимать, что «европейская внешность может иметь и для него никак не меньшее социальное значение, чем она имела для правящих кругов». «Новой культуре суждено было положить ту резкую грань между «благородством» и «подлостью», которая послужила основой и санкцией дворянского сословного самосознания» {Милюков, 3, с- 418, 13, 94, 158, 159, 171, 194—195).

Далее »