Rusprogram.ru

Приходится признать, однако, что знаем мы о них как о людях своего времени слишком мало. Нет никаких сомнений, что если бы удалось проникнуть в жизнь и духовный мир этих выдающихся людей, наши представления о человеке новой культуры периода ее зарождения и утверждения были бы намного полнее, глубже. Очень привлекательной личностью рисуется из известных документов самый крупный художник петровского времени Иван Никитич Никитин (около 1680 — не ранее 1743 г.). Это о нем с уважением и гордостью писал Петр I: «Есть и из нашево народа добрые мастеры» (Переписка Петра I, с. 44). Никитин был, действительно, добрым мастером, но, кроме того, явно незаурядной личностью, одаренной большим умом, волей. Напомню, что именно с ним и его братом Романом встретился Неплюев во Флоренции. До поездки за границу И. Н. Никитин написал несколько прекрасных портретов Петра, его сестры Наталии — выдающейся женщины своего времени, разделявшей взгляды брата и его ориентацию на новую культуру, дочери Петра Анны. После трехлетнего пребывания в Италии Иван Никитин вернулся на родину и был назначен придворным портретистом. В литературе были утверждения, что после смерти Петра художник примкнул к группе ретроградов. Н. М. Молева убедительно, на наш взгляд, опровергает эту версию, противоречащую пафосу творчества художника. Причина бесчеловечного наказания его и ссылки в Сибирь по указу императрицы Анны Ивановны — участие братьев Никитиных в фракции» — группе, то ли решившей выступить, то ли словесно и письменно осуждавшей формы правления во времена «бироновщины» (Молева, 1971, 1972). Не все произведения Никитина выявлены, об атрибуции некоторых (портреты Петра «в круге» и «в овале» из Русского музея и др.) идут споры. Но то, что бесспорно принадлежит кисти И. Н. Никитина, потрясает своею художественной мощью, человечностью (например, всем хорошо знакомый «Портрет малороссиянина» или «Напольного гетмана», как его чаще называют, написанный в 1720-е годы). Портретами И. Н. Никитина начинаются лучшие традиции русской художественной культуры. Изменения в иерархии нравственных ценностей, связанные с обмирщением морали, потребности и возможности их удовлетворения, рожденные новой культурой, — роскошь дворцов, бытовой комфорт, произведения светского искусства и т. д. — рождали не только высокие интеллектуальные чувства жажды научных знаний, наслаждения высоким искусством, но и стремление к пышности, богатству, роскоши. Это требовало больших средств и вело к жажде наживы, казнокрадству в неописуемых размерах. Ярчайший пример — А. Д. Меншиков — человек новой культуры, одаренный многими незаурядными талантами, отличался вместе с тем неимоверной жадностью ко всем проявлениям материальной жизни. Он строил дворцы, затмевавшие красотой . и роскошью царские, покупал картины и статуи, носил пышные драгоценные наряды. И с тем же необыкновенным размахом грабил казну (Павленко, 1981). Впрочем, воровали, брали взятки и те, кто никакими талантами и заслугами не были обременены. Все это не могло не искажать духовной, нравственной жизни общества, не могло не сказываться на личностных особенностях людей, не могло, следовательно, не отражаться и на духовной культуре. Она получала в некоторых отношениях искривленное, однобокое развитие: непропорционально много строилось великолепных дворцов, производилось и закупалось за рубежом предметов бытовой роскоши, выписывались дорого стоившие художники, архитекторы, не всегда лучшие... Из поездки за границу многие привозили не знания навигации, инженерства и т. п., а привычку к роскошной пустой жизни да презрение к родной стране. На серьезное учение, на школы и науку, на поддержку отечественных талантов не доставало поэтому ни материальных средств, ни понимания. Это наносило такой ущерб развитию отечественной культуры, что в последующие более полутораста лет передовые деятели культуры немало сил потратят на борьбу с подобными явлениями. Эта борьба займет одно из важнейших мест в содержании истории русской культуры XVIII—XIX вв. Новая культура, освобождая внутренние силы человека от гнета церковной авторитарности, пробуждая его энергию, жажду наслаждения жизнью, не выработала еще нравственных, этических, эстетических норм, норм человеческого общения, способных полностью заменить традиционные. Это создавало острые, трудно разрешимые личные и общественные коллизии. Необходимо учитывать, что новая культура зародилась в феодальном обществе, которое базировалось на крепостном труде, угнетении, нравственно разъедавшем (чем дальше, тем больше) общество. Осложняло культурную ситуацию сохранение церковной организации, государственной поддержки православной религии. Эти противоречия не были чем-то внешним. Они касались внутренней духовной жизни людей, вставших на путь новой культуры. Мы исказили бы их облик, если бы умолчали об отрицательных, а порой отвратительных чертах общества и отдельных личностей той эпохи. Грубость поведения, чувства, языка отталкивает порой и от выдающихся людей. Глубоко понял это А. С. Пушкин, писавший о Петре: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательности и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и кажется писаны кнутом. Первые были для вечности, или, по крайней мере, для будущего, вторые вырывались у нетерпеливого, самовластного помещика» (Пушкин, IX, с. 413). Абсолютизм постарался поставить новую культуру на службу своим интересам. В частности, большие усилия были приложены, чтобы поднять уровень сознания, образованности, воспитания дворянства как социальной базы монархии. Именно поэтому Петр лично участвовал в смотрах дворянских недорослей, направляя их на службу и учение, которое тогда приравнивалось к службе, сам экзаменовал возвращающихся из-за границы, посещал Навигацкую школу и Морскую академию и т. д. Идеологи дворянства ясно осознавали эти задачи и понимали опасность невежества для судеб дворянского класса-сословия. Представление о государственном значении воспитания дворянина содержится во многих высказываниях Татищева. Его младший друг и единомышленник Антиох Кантемир в своих сатирах, написанных в 1730-е годы, развертывает художественные картины жизни дворянства, противопоставляя образы идеальных дворян сибаритствующим бездельникам, преданным мотовству и роскоши, нахватавшимся поверхностных «европейских» манер. Татищев писал о временщиках, которые, «победяся страстьми власти или любоимения», бесчестят государя и разоряют государство (Татищев, с. 224). Кантемир уподобляет придворного канатному плясуну. Он рисует картину времяпрепровождения многих дворян, нежащихся полдня в постели, затем в «труде глубоком» расчесывающим волосы перед зеркалом, умеющих «сшить кафтан по правилам щегольства и моды». Эти познания накоплены «в краях чужестранных». Хорошо знает сатирик, во что обходится такое щегольство: «Видали мы таких, которые деревни свои продавали, чтоб сшить уборной кафтан». Каким же должен быть дворянин? Если он военный, то должен презреть покой и сносить труды. Если судья — забыть «страсти» (т. е. быть беспристрастным). Его обязанность — облегчать «подати народу». Истинно благороден лишь тот, кто «не завистлив, ласков, прав, не гневлив», «терпелив в нужде, в бедстве тверд». Великолепно требование: «Ползать не советую, хоть спеси гнушаюсь». И как вывод звучат стихи: «Мало пользует тебя звать хоть сыном царским, Буде в нравах гнусных ты не разнишься с псарским» в сатире «На зависть и гордость дворян злонравных» (Кантемир). За образом «идеального дворянина» явственно проглядывает благородный и вполне реальный образ первого русского сатирика. Я. В. Брюс, И. Т. Посошков, И. Н. Никитин, В. Н. Татищев, А. Д. Кантемир — такие разные, во многом несопоставимые по своему социальному положению, жизненной судьбе, взглядам и вкусам, тем не менее могут быть поставлены в одном ряду представителей новой русской культуры, при этом лучших ее представителей. Даже то, что Брюс и Кантемир имели нерусских предков, но считали Россию своей родиной и верно ей служили, — характерная черта эпохи. Много или мало было тогда таких людей? Нет никакой возможности сделать количественные подсчеты. Естественно, что в одних — черты новой культуры проявлялись более полно, в других — менее. К тому же мы знаем, новая культура развивалась в резких противоречиях и наряду с прекрасными качествами стремления к деятельной жизни, к знаниям, любовью к книге и искусствам, интересом к человеческой личности рождала жадность к вещам и почестям, к сибаритству, эгоизму (не только личному, но и сословному). Были люди, в которых все эти противоположные качества сочетались порой самым причудливым образом.  В строгом смысле наука возникает только в системе новой культуры. Само ее возникновение — результат развития материального и духовного производства нового времени. До этого можно говорить о предыстории науки. Но и она имела неоценимое значение в жизни человечества: накапливались факты из жизни природы, общества, человека, формировались более или менее адекватные (наряду с фантастическими) представления о причинах природных и общественных явлений. Для характеристики этого периода историки науки употребляют понятия «научные представления» или такие, как «народная медицина», ч<народная педагогика». Без научных представлений люди не могли бы осуществлять производство, взаимодействовать с природой, развивать культуру. В последнее время на предысторию русской науки — на естественнонаучные знания древней Руси — обращено более пристальное, чем прежде, внимание исследователей. В 1975 г. была создана группа по изучению естественнонаучных представлений древней Руси при Секции культуры древней Руси Научного совета по истории мировой культуры АН СССР. Разрабатывается методология и методика изучения естественнонаучных представлений средневековой Руси (Симонов, с. 4—11), намечается круг проблем, подлежащих исследованию, выпущены два сборника статей, посвященнных различным отраслям знаний в X—XVII вв. Историки науки стремятся расширить источниковую базу своих исследований, делают попытки создать историко-научное источниковедение. Источник по истории той или иной науки рассматривается при этом в первую очередь как документ определенной эпохи. Следовательно, и явления кз области истории научного знания включаются в контекст культуры своего времени (Кузаков, с. 29—30). Методологически ценным для изучения предыстории русской науки в контексте традиционной культуры может оказаться проведенное В. Л. Рабиновичем исследование алхимии как феномена средневековой культуры (В. Рабинович) .

Далее »